Неточные совпадения
Жена, нагнувшись, подкладывала к ногам его бутылки с горячей водой. Самгин видел на белом
фоне подушки черноволосую, растрепанную голову, потный лоб, изумленные глаза, щеки, густо заросшие
черной щетиной, и полуоткрытый рот, обнаживший мелкие, желтые зубы.
И она быстро побежала вперед, где, почти у берега, на красном
фоне заката судорожно подпрыгивали два
черных шара.
День, с утра яркий, тоже заскучал, небо заволокли ровным слоем сероватые, жидкие облака, солнце, прикрытое ими, стало, по-зимнему, тускло-белым, и рассеянный свет его утомлял глаза. Пестрота построек поблекла, неподвижно и обесцвеченно висели бесчисленные флаги, приличные люди шагали вяло. А голубоватая, скромная фигура царя, потемнев, стала еще менее заметной на
фоне крупных, солидных людей, одетых в
черное и в мундиры, шитые золотом, украшенные бляшками орденов.
Сверху
черная, безграничная бездна, прорезываемая молниями; кругом воздух, наполненный крутящимися атомами пыли, — все это представляло неизобразимый хаос, на грозном
фоне которого выступал не менее грозный силуэт пожара.
Подозрительные фигуры, похожие на монахов, на светлом
фоне ночи кажутся
чернее и смотрят угрюмее.
Его желтое лицо кажется особенно странным в
черной остроконечной мурмолке, на
фоне черного воротника, в сумеречном освещении коридора.
Москвичи говорили про него, что он уважает только двух человек на свете: дирижера Большого театра, строптивого и властного Авранека, а затем председателя немецкого клуба,
фон Титцнера, который в честь компатриота и сочлена выписывал колбасу из Франкфурта и
черное пиво из Мюнхена.
В том самом углу гостиной, где некогда притаившись любила играть в куклы маленькая Лидочка, теперь тоже сиживал, окруженный игрушками, хорошенький белокурый мальчик с блестящими
черными глазами, восьмилетний сын супругов
фон Зееман — «Тоня», Антон Антонович II, как в шутку называли его отец и мать.
На главной стене висел старинный портрет Федорова прадеда, Андрея Лаврецкого; темное, желчное лицо едва отделялось от почерневшего и покоробленного
фона; небольшие злые глаза угрюмо глядели из-под нависших, словно опухших век;
черные волосы без пудры щеткой вздымались над тяжелым, изрытым лбом.
По улице шли быстро и молча. Мать задыхалась от волнения и чувствовала — надвигается что-то важное. В воротах фабрики стояла толпа женщин, крикливо ругаясь. Когда они трое проскользнули во двор, то сразу попали в густую,
черную, возбужденно гудевшую толпу. Мать видела, что все головы были обращены в одну сторону, к стене кузнечного цеха, где на груде старого железа и
фоне красного кирпича стояли, размахивая руками, Сизов, Махотин, Вялов и еще человек пять пожилых, влиятельных рабочих.
— Благодетельствует, говорит… Ишь благодетель какой выискался!.. — даже вслух повторил Мардарьев, входя во двор, где помещалась квартира его жены и на подъезде была изображена на вывеске дама с талией осы и длинным шлейфом, а сверху и снизу было написано
черными буквами на белом
фоне: «Портниха мадам Софи».
На ярком
фоне огня суетливо копошилось множество маленьких
черных человеческих фигур.
Дальше за кустами на
фоне темного неба, усеянного миллионами звезд, вырисовывались кроны больших деревьев с узловатыми ветвями: тополь, клен, осокорь, липа, все они стали теперь похожи друг на друга, все приняли однотонную, не то
черную, не то буро-зеленую окраску.
Морской берег ночью! Темные силуэты скал слабо проектируются на
фоне звездного неба. Прибрежные утесы, деревья на них, большие камни около самой воды — все приняло одну неопределенную темную окраску. Вода
черная, как смоль, кажется глубокой бездной. Горизонт исчез — в нескольких шагах от лодки море сливается с небом. Звезды разом отражаются в воде, колеблются, уходят вглубь и как будто снова всплывают на поверхность. В воздухе вспыхивают едва уловимые зарницы. При такой обстановке все кажется таинственным.
Правая рука, правда, покороче сделалась, зато левая безобразно вытянулась, и льет из нее, льет так, что даже на темном
фоне неба обозначилась еще более темная, почти
черная полоса.
Черные глаза, большие, маслянистые, совсем испанский овал лица, смуглого, но с нежным румянцем, яркие губы, белые атласные плечи, золотые стрелы в густой косе; огненное платье с корсажем, обшитым
черными кружевами, выступало перед ним на
фоне боковой двери в ту комнату, где приготовлен был рояль для тапера.
Солнце уже село, и вдали, из-за горба шоссе, на красном
фоне зари вырастали, подпрыгивая, два
черных силуэта всадников с винтовками.
Вышли на террасу. С горы по дороге спускался высокий молодой офицер с лентою патронов через плечо, в очень высоких сапогах со шпорами… В руке у него была винтовка, из-за пояса торчали две деревянные ручки ручных гранат. На горе, на оранжевом
фоне заходившего солнца,
чернела казенная двуколка и еще две фигуры с винтовками.
День был серый; сплошь покрытое осенними тучами небо отразилось в воде реки, придав ей холодный свинцовый отблеск. Блистая свежестью окраски, пароход плыл по одноцветному
фону реки огромным, ярким пятном, и
черный дым его дыхания тяжелой тучей стоял в воздухе. Белый, с розоватыми кожухами, ярко-красными колесами, он легко резал носом холодную воду и разгонял ее к берегам, а стекла в круглых окнах бортов и в окнах рубки ярко блестели, точно улыбаясь самодовольной, торжествующей улыбкой.
У стены, заросшей виноградом, на камнях, как на жертвеннике, стоял ящик, а из него поднималась эта голова, и, четко выступая на
фоне зелени, притягивало к себе взгляд прохожего желтое, покрытое морщинами, скуластое лицо, таращились, вылезая из орбит и надолго вклеиваясь в память всякого, кто их видел, тупые глаза, вздрагивал широкий, приплюснутый нос, двигались непомерно развитые скулы и челюсти, шевелились дряблые губы, открывая два ряда хищных зубов, и, как бы живя своей отдельной жизнью, торчали большие, чуткие, звериные уши — эту страшную маску прикрывала шапка
черных волос, завитых в мелкие кольца, точно волосы негра.
Повыше бакланов, но тоже недалеко от воды, устроились утки-каменушки, с окраской
черного, коричневого и белого цветов. На
фоне темно-бурой скалы, густо вымазанной гуано, они были бы мало заметны, если бы сидели неподвижно.
Но
фон Корен самостоятелен и упрям: он работает на
Черном море, потому что никто здесь не работает; он порвал с университетом, не хочет знать ученых и товарищей, потому что он прежде всего деспот, а потом уж зоолог.
Самойленко только немногих помнил по фамилии, а про тех, кого забыл, говорил со вздохом: «Прекраснейший, величайшего ума человек!» Покончив с альбомом,
фон Корен брал с этажерки пистолет и, прищурив левый глаз, долго прицеливался в портрет князя Воронцова или же становился перед зеркалом и рассматривал свое смуглое лицо, большой лоб и
черные, курчавые, как у негра, волоса, и свою рубаху из тусклого ситца с крупными цветами, похожего на персидский ковер, и широкий кожаный пояс вместо жилетки.
В описываемое время у него столовались только двое: молодой зоолог
фон Корен, приезжавший летом к
Черному морю, чтобы изучать эмбриологию медуз, и дьякон Победов, недавно выпущенный из семинарии и командированный в городок для исполнения обязанностей дьякона-старика, уехавшего лечиться.
Он почтительно раскланялся с
фон Ферзеном и приветливо с
фон Доннершварцем и, видимо, с особенным чувством с Эммой, затем поднял забрало своего шлема, ловко снял его, и
черные кудри рассыпались по его плечам.
Он почтительно раскланялся с фон-Ферзеном и приветливо с фон-Доннершварцом и, видимо, с особенным чувством с Эммою, затем поднял забрало своего шлема, ловко снял его и
черные кудри рассыпались по его плечам.
Однажды с небольшого берегового мыса мы увидели среди этих тихо передвигавшихся ледяных масс какой-то
черный предмет, ясно выделявшийся на бело-желтом
фоне. В пустынных местах все привлекает внимание, и среди нашего маленького каравана начались разговоры и догадки.
Черные волосы барона
фон Зайниц длинны и вьются кудрями.
О. Василий молчал, низко склонив голову; и был он огромный и
черный на
фоне тускло белевшего окна, и слова его казались Насте
черными и блестящими, как стеклярус. Она долго ждала, но отец молчал, и робко она окликнула...
Я живописи тень. Я темный
фон картины,
Необходимости логическая дань.
Я нечто вроде общей оболочки,
Я
черная та ткань,
По коей шьете вы нарядные цветочки.
Я слушал шум ветра, стук и хлопанье дождя, глядел, как при каждой вспышке молнии церковь, вблизи построенная над озером, то вдруг являлась
черною на белом
фоне, то белою на
черном, то опять поглощалась мраком…
— Чудеса в решете! — вздохнул
фон Штенберг. —
Черная ночь, шум моря, страдающая она, он с ощущением вселенского одиночества… чёрт знает что! Недостает только черкесов с кинжалами.
Солидно обставленная гостиная, против зрителя портрет Александра Третьего во весь рост и в шапке, — тучная,
чёрная фигура на голубоватом
фоне, за нею — какие-то колонны, они напоминают ленинградскую Биржу.
Мелькнуло еще два-три огонька разрозненных избенок. Кое-где на
фоне черного леса клубился в сыром воздухе дымок, и искры вылетали и гасли, точно таяли во мраке. Наконец последнее жилье осталось сзади. Вокруг была лишь
черная тайга да темная ночь.
Она счастливо вздохнула. У меня сердце стучало все сильнее. Я смотрел на нее. На серебристом
фоне окна рисовались плечи, свет лампы играл искрами на серебряном поясе, и
черная юбка облегала бедра. Со смертью и тишиною мутно мешалось молодое, стройное тело. Оно дышит жизнью, а каждую минуту может перейти в смерть. И эта осененная смертью жизнь сияла, как живая белизна тела в темном подземелье.
Увидев дядю с семейством, супруги пришли в ужас. Пока дядя говорил и целовался, в воображении Саши промелькнула картина: он и жена отдают гостям свои три комнаты, подушки, одеяла; балык, сардины и окрошка съедаются в одну секунду, кузены рвут цветы, проливают
чернила, галдят, тетушка целые дни толкует о своей болезни (солитер и боль под ложечкой) и о том, что она урожденная баронесса
фон Финтих…
Какой-то человек то и дело мелькал
черным силуэтом на
фоне пламени и, как мне показалось, кидал что-то в огонь.
Оба подходят к окну и смотрят, вырисовываясь
черными силуэтами на
фоне посветлевшего окна.
Порой где-то в воздухе раздавался торопливый перезвон птичьей стаи, но глаз не мог различить ее на пестром
фоне лесистых скал, пока совсем близко в воздухе не пролетала стремительно горсточка
черных точек, торопясь, свистя крыльями, погоняя друг друга и тотчас же сливаясь с пестрым
фоном другого берега.
Взглянув на уличные фонари и на
черное небо, он вспоминает, что сегодня у «Медведя»
фон Бурст справляет свои именины, и снова радость охватывает его душу…